Уджал Ахвердиев — Человек с самым большим сердцем

img_9529_redtalk

Бутунай Ахвердиев о своём отце…

В истории о своем отце, мне для начала хотелось бы рассказать о его отце. Как потому, что Гасан Ахвердиев был выдающейся личностью, о которой не стоит забывать, так и потому, что история об отце была бы неполной без истории о моем деде.

Этому человеку за свою жизнь пришлось пройти через множество невзгод и трудностей, чтобы впоследствии суметь дать начало уже двум поколениям художников. Ведь в действительности у моего деда Гасана Ахвердиева было гораздо больше шансов погибнуть на войне, в плену или в лагерях, чем произвести на свет моего отца, его братьев и сестер.

Гасан Ахвердиев родился в южном Азербайджане в 1915 году, и в период с 1917-го по 1918-й семья Ахвердиевых, переехав из Ирана, живет в Иреванской губернии, откуда и в том же 1918-м переезжают в Гянджу. Спустя два года переезжют в Баку. Проживают в старом городе, где жизнь постепенно налаживается. В 1928 году мой дед поступив в художественное училище, становится учеником Азима Азимзаде. Позже участвует во всесоюзном конкурсе живописи на тему «Встреча Пушкина с телом Грибоедова». Занимает второе место, уступив первенство в конкурсе художнику Соколову-Скале. Работа Гасана Ахвердиева, выполненная для этого конкурса, находится в музее Пушкина в Санкт-Петербурге.

После окончания художественного училища в 1932 году, работал в Баку как художник вплоть до 1939-го, занимаясь книжной графикой, так же стал автором в тот период монументального живописного полотна «Похороны Ханлара».

В 1939-м его призывают на фронт, на войну с Финляндией. Он возвращается в 40-м году целым и невредимым. Но пребывание в Баку оказывается недолгим, потому как в 1941 году Гасана Ахвердиева вновь призывают на войну с фашистским режимом Германии.

Служил на Севастопольском и Одесском фронтах до 42-го года и, получив тяжелое пулевое ранение в голову, был взят в плен вместе с пятитысячной армией, держащей оборону Севастополя.

Последующие десять лет дед пробыл в заключении: освободившись в 45-м от немецкого плена, был сослан в лагерь Коми АССР, где пробыл восемь лет. В 1958 году Гасан Ахвердиев возвращается в Азербайджан. Некоторое время он вынужден проживать в Уджаре и лишь в 1960 году попадает опять в Баку, где в том же году появляется на свет его третий сын.

Тут-то и начинается история о моем отце. Об Уджале Ахвердиеве — человеке огромной величины, с самым большим сердцем в мире. По рассказам родственников я могу составить приблизительную картину о детстве своего отца. Итак, родился он в 1960 году, во времена очень сложные для семьи Гасана Ахвердиева, который после недавней реабилитации лагерей в Коми АССР продолжал работать в журнале оформителем. Также занимался оформлением книг и претерпевал постоянные ревизии со стороны советского правительства. Имя Уджал – он получил от художника Микаила Рзакулизаде, после того как, очень долго не могли решить, каким именем нужно Гасану назвать сына.

Слово «уджал» в переводе с азербайджанского означает «возвышайся» и история с придумыванием имен в нашей семье повторилась с моим рождением. Можно понять, что у моего сына будет отчество Бутунай оглу, но как его должны звать?..

Впрочем, и у деда была, возможно, самая важная история с получением имени, так как ему имя дал странник, сказав: «He sen yasha». Потому и получилось имя Хасан или по-русски – Гасан.

Ну так вот, отец, по рассказам опять-таки родственников, был довольно необычным носителем необычного имени, в 4 года удивлял работниц библиотеки книгами, выбранными для него матерью.

Смотрю иногда его детские рисунки и удивляюсь, насколько точно и ладно у него это получалось. Однозначно, во всем, что бы он ни делал, просматривались скрупулезность и прилежание. Это касается не только живописи, но и отношения к людям и к чему бы то ни было.

Я не знаю, откуда берется такой талант? Возможно, это милость от Бога, может, исключительными стараниями? Или и то и другое необходимо… Но отец говорил, что хотел писать, как художники эпохи возрождения, и с уверенностью могу сказать, что он умел это делать. Я могу поставить его наравне с Джотто, и угрызения совести меня за это мучать не будут.

Мне очень часто не хватает его советов как по жизни, так и по живописи, а иногда даже снится, что я спрашиваю у него какой-то интересующий меня вопрос и в ответ получаю только советы о том, что надо быть скромнее и не спрашивать того, чего сам можешь дознаться.

И зачастую я могу подолгу разглядывать его работы по фрагментам, чтобы понять, что и как было сделано. Лично мне это занятие никогда не приедается, и думаю, это не потому, что он мой отец .Вообще, если честно, мне всегда очень трудно говорить об отцовском творчестве, так как то, что я являюсь его сыном, может представить мои слова немного в предвзятом свете. Тем ни менее хотел бы, чтобы вы поверили моей искренней любви к этому художнику помимо любви сына к отцу.

img_9527_redtalk

Во времена моего детства в его мастерской всегда было огромное количество работ, запылившихся, старых, новых, на полу, проколотых, прогнутых, разных, но в то же время великолепных. Когда там сделали ремонт и мастерская по плану должна была стать больше, просторнее и светлее, там утерялась лабиринтность. Не смотря на то, что там стали выше потолки, стены белее и пол – деревянным, исчез момент того, что там можно было заблудиться за многочисленными естественно появлявшимися перегородками из картин, прислоненных к разной мебели.

Отец всегда что-то делал, вне зависимости от места, где он находился. Будь то мастерская, дом, больница или берег моря… Когда он болел и вынужденно находился дома, занимался графикой, заполняя огромные листы бумаги бесконечными крохотными людьми, рыбами, кораблями и лестницами. Рисовал акварелью потрясающие иллюстрации к различным сказкам для книг или журналов. Что замечательно – то, что этот человек никогда не позволял себе делать что-либо хуже, чем он умел. Говоря простым языком – не халтурил. Не взирая на то, что чего-то никто особо и не увидит, и, не придавая значения гонорару. А это очень важное, на мой взгляд, качество для человека вообще и в особенности для художника.

Касательно важных качеств, мне всегда нравилось его отношение к своим работам. Он умел расставаться с ними очень легко. И не жалел о подаренных картинах, говоря что это всего лишь картина, и их можно написать еще сколько угодно.

А я очень часто сталкиваюсь с людьми из совершенно разных кругов, в разных местах, людей абсолютно разного мировоззрения, которые вдруг в процессе беседы говорят, что у них был друг художник и звали его Уджал. И даже сегодня я разговорился с каким-то незнакомым на улице человеком, который, естественно, не знал, чей я сын, и сказал мне, что Уджал его любимый художник и что он был настоящим человеком. Таких случаев в моей жизни много, и в армии, и в Грузии, и везде это кардинально меняет отношение собеседника ко мне. Очень много дверей для меня открываются благодаря одному лишь имени моего отца.

Он проучился четыре года в художественном училище имени Азима Азимзаде, где с 1928-го по 1932-й проучился мой дед у самого Азимзаде и где впоследствии проучился четыре года я сам.

По окончании училища отец поехал поступать в художественную академию в Таллинн. Сдавал все вступительные экзамены на отлично и получив пятерки по двум дисциплинам — по рисунку и по живописи, последний экзамен композицию сдал на двойку. Как выяснилось, он ошибался, посчитав, что Латвия — это уже не Советский Союз, и можно написать ангела на вступительных экзаменах.

Тем не менее, вернувшись в Баку, он поступает в АПИ имени Ленина на факультет преподавателя рисования и черчения (позже я был свидетелем того как папский легат был повергнут в смятение, увидев росписи в церкви и спросив у отца: «Вы ведь учились в Италии, верно?»). И в этом самом институте он встречает мою маму Елену, на то время Исакаеву, позже ставшую Ахвердиевой.

Затем вступил в Союз Художников Азербайджана, работал у себя в мастерской, писал картины, очень дружил с художником более старшего поколения Камалом Ахмедом. Ездил на симпозиумы в Москву, на Сенеж, и о нем везде помнят.

Потом в Баку образовалась художественная группа «Лабиринт», в которой участвовали двенадцать замечательных художников и мои родители тоже.

Эти симпозиумы я уже помню сам и лично присутствовал на всех поездках как цыганский ребенок. Поездки в горы, в Загульбу, на какие-то свалки металлолома, заброшенные суда и т.д.

Начиная с 1999 года, отец стал работать в православной церкви апостола Варфоломея при церкви Архангела Михаила в Баку.

Многие из его друзей посчитали, что Уджал забросил свободное творчество и стал заниматься очень каноническим искусством, так как иконопись действительно подразумевает множество законов и, на первый взгляд, лишает свободы творчества. Он и вправду почти не писал картин в мастерской в то время. А то, что писал, очень сильно отличалось от прежних работ.

Отец говорил о каноне следующее: «Когда ты свободен от рамок, то ты продвигаешься в разных направлениях. А когда ты заключен в рамки, ты продвигаешься вглубь».

Лично мое мнение на каноничность и консервативность в искусстве таково: «Канон есть канон, и зовется он так потому, что прошел проверку временем. И то, что сделано с его помощью, имеет место быть и продолжаться. Есть лишь выбор того или иного канона по большому счету».

img_9550_redtalk

Тем не менее, возвращаясь к теме росписи церкви, нельзя не упомянуть и о друзьях, которые помогали отцу работать там. Отец занимался росписью храма в течение пяти лет, и работы там были совершенно разного плана. От грунтовки стен до росписи и покрывания сусальным золотом… Помню, как он учил меня там шпатлевать и говорил, что художник должен уметь сделать из стены зеркало. Могу с гордостью сказать, что некоторые стены там глаже стекла. Состав работников у отца все время менялся, кто-то уходил, кто-то приходил. В основном ему помогали друзья, а те, кто ими до того не был, впоследствии становились.

Все, кто помогали отцу расписывать храм, делали это из исключительно благих побуждений, работая не столько за деньги, сколько за то, чтобы там просто поработать.

Отец, начиная работу в церкви, уже сильно болел и нуждался в регулярных поездках в Москву для лечения сердца. Врачи постоянно прогнозировали самые неутешительные результаты, даже в случае постоянного лечения при постельном режиме. И то, что он опровергал эти прогнозы, как он говорил и как я сам считаю – было за счет его работы в церкви, за счет его желания и рвения. Потому что иначе вряд ли человек мог пережить все диагнозы и сроки, когда его сердце на рентгеновском снимке размером с футбольный мяч.

Он проработал в церкви пять лет и скончался 18 декабря 2004 года в возрасте 44-х лет. Человек с самым большим сердцем.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s